• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
01:37 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Ожидание развития событий, которые могут и не развиться. Вот оно что.

18:08 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Нуаще.
"Хочешь стать личностью - общайся с личностью". www.личность.net

Еще б написали "Хочешь стать личностью- общайся с личностью, www.личности.net"

23:16 

Очередное послетанцевое.

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Я считаю, что я не должна периодически спонтанно чувствовать себя уёбищем. Зачем? У меня для этого есть 6-7 часов танцев в неделю. И там я однозначно перевыполняю недельный план по чувствованию себя этим самым. Решено. В остальное время - ни-ни!

На танцах вообще происходят интересные штуки. Вы когда-нибудь заходили в соушл-группы бального танца? Зайдёмте-с... Что мы видим? Группка затурканных девочек, неспособных лишний раз вильнуть жопой, и группка тоже, в общем-то, стремновастых мальчиков, явно имеющих проблемы с девочками. Ну так, в большинстве своем люди на танцах попадают под описанные категории. То есть, очень заметно, что большинство пришедших не умеет себя вести с противоположным полом. И ведь за этим и пришли! Учиться! Учиться не шагам, а поведению! И не рассказывайте мне про то, что они пришли "научиться владеть своим телом" или "получать удовольствие от движения". Они же не пошли на йогу или ци-гун, где, пожалуй намного более обстоятельно подходят к владению телом. Не пошли на одиночные танцы, на хип-хоп унисексуальный (асексуальный, считай) не пошли... Пришли на бальные - парные! - танцы. Удовольствие от движения - это, кончно, тоже мотивация, но у меня есть серьезное подозрение, что не основная.
Тут начинается самое интересное. Пока разучиваем шаги ("две шаги налево, две шаги направо, шаг назад, наоборот...") - всё в порядке. Как только доходим до того, зачем все и собрались - до смысла танца, может быть, до его семантики - у всех приключается ступор. Протокольные лица, столбообразные туловища, со стороны и не поймешь, танцуем или икаем. И всё делается так... мол, "не очень-то и надо, но раз Вы, товарищ тренер, просите, то...". Никакой игры, кокетства, чего там еще должно быть...
И это ведь не потому что не хочется. Хочется. Но ступор и оцепенение. Страшенные.
Отчуждение, страх перед подлинным бытием, перед ответственностью, + табуированная сексуальность в нашей культуре. Вот что я думаю.

01:46 

Дополнительное образование. Полезные навыки.

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Не знаете, нигде нет курсов, на которых учат не ковырять прыщики?

01:22 

Золушка, ёпт.

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Как хреново. Как же офигительно хреново я себя чувствую. А всё этот бал.
Уже знаю, как стрёмно я буду себя там чувствовать. Но если не пойду - тоже буду стрёмно себя чувствовать.
Ну потому что идти туда одной, без партнера - это... провтыкать 2 часа с фотоаппаратом? Все танцуют, а ты жрёшь и фоткаешь, жрёшь и фоткаешь.
Может быть, какой-нибудь одинокий тангуэро или сердобольный тренер проникнется жалостью и пригласит тебя танцевать, и ты пойдешь, но ты ведь сутулая старая каракатица и танцуешь плохо. И тебе перед ним будет стыдно.
Вообще как-то иногда стыдно перед собственным телом. Вроде ведь и тело-то ничего себе, но я ведь умею на раз портить всю его способность нормально выглядеть.
И ведь... ведь сидеть и скучать в обвисших джинсах и пайте, ненакрашенной, мол, "мимо проходила" - не так обидно. А туда надо относительно нарядной. Сидеть нарядной - это вообще.. душераздирающе.
Главное - не забыть нановопассититься и взять сигареты.

22:24 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
"Не везет в учебе - повезет в любви" (с).

Блять! Ну какого хуя надо было столько лет учиться на пятерки??!!!... >__<

23:24 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Вот знаете, чем плохо знать, у кого ты есть в закладках вконтакте? Тем, что узнавая это, ты одновременно узнаешь, у кого тебя в закладках НЕТ.

01:17 

Измаршруточное послетанцевое.

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Ну и в чем заключается моя уникальность? Чем я могу похвастаться? Золотым характером? Ясным умом? Небесной красотой? Ага. Конечно. Иногда кажется, что только тем, что руки растут из жопы, а жопа вместо головы. "Странная конструкция" (с).

18:56 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Вот в мире есть куча разных штуковин. Горы и леса, облака и небеса (с), и Куршавель, и развивающиеся страны, и финансовые пирамиды, и Анджелина Джоли, и недели моды, и романы фентези, и дворники, и апельсины и еще много-много всего. А мы так и будем сидеть всю жизнь на одном месте, заниматься ненавидимым, бессмысленным делом и скулить, что ничего нельзя изменить, потому как - что же еще делать?.. Может, это потому что мы - посредственности?

18:06 

Лу

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Неподдающаяся


Лу — имя, придуманное первым влюбившимся в нее мужчиной и принесшее впоследствии ей известность. Родители же нарекли ее Луизой, а дома ее звали на русский манер Лелей. Она была младшей и единственной девочкой среди пятерых братьев в семье генерала русской службы Густава фон Саломе. Она родилась в Санкт-Петербурге в 1861 году. Семейство отца, немца по крови, происходило из Авиньона, но после Французской революции оно перебралось через Германию в Балтию. Густава фон Саломе еще мальчиком, при Александре I, привезли в Санкт-Петербург для получения военного образования. В чине полковника он принимал участие в подавлении польского восстания в 1830 году и так отличился, что Николай I пожаловал ему в дополнение к французскому дворянству еще и наследуемое русское.

Лу вспоминала, что их семья всегда ощущала себя русскими, хотя при этом в доме в основном говорили по-немецки, иногда переходя на французский. Любопытно, что русский язык в то время воспринимался исключительно как язык простонародья, и если отец Лели сталкивался на Невском проспекте с русским офицером, они вступали в беседу непременно по-французски. Санкт-Петербург представлялся Леле городом-космополитом, “чем-то средним между Парижем и Стокгольмом”. Прислуга в их огромной квартире на Морской тоже была многонациональная: челядь старались взять из татар, так как те не употребляли водки; любили нанимать чистоплотных пунктуальных эстонцев, были и швабские колонисты — при этом все эти люди, среди которых встречались и греко-католики, и мусульмане, и протестанты, придерживались своих религиозных обрядов и обычаев, каждый соблюдал свои праздники, свой календарь, кто новый, кто старый. Такое положение дел приучило детей, и в том числе Лелю, к веротерпимости.

К Александру II, отменившему в России крепостное право, либеральные родители Лели относились одобрительно. Однако их тем не менее беспокоило, что мятежный народовольческий дух проникал даже в чопорные частные школы, где учились дети иностранцев. Любопытная Леля слышала из разговоров взрослых в гостиной, что женщины едва ли не активнее мужчин участвовали в революционных процессах (по подсчетам историков, в 70—80-е годы были осуждены в общей сложности 178 женщин, большинство которых принадлежало к террористической организации “Народная воля”, семь раз покушавшейся на Александра II и все-таки убившей его). До конца жизни хранила она фотокарточку Веры Засулич, той самой, которая стреляла в градоначальника Трепова. Леля уже тогда воспринимала происходящее под весьма специфическим углом зрения: слабый пол, к которому она принадлежала, — вот носитель силы, а вовсе не наоборот — а потому все эти женщины-бунтарки были овеяны для нее ореолом романтического героизма.

Свою собственную силу, силу формирующегося незаурядного характера 17-летняя барышня Саломе проявила резко и весьма неожиданно: она наотрез отказалась от конфирмации, к которой ее готовили в реформаторской евангелической церкви. По тем временам серьезность этого поступка недооценивать не стоит, другой вопрос, что могло привести к нему юную девушку? Легче всего было бы предположить чужое влияние, например кавалера или старшего друга. Но это не так: Леля совершенно самостоятельно пришла к мысли о том, что Бога нет. Все началось с того, что маленькой девочкой она стала свидетельницей смерти любимой кошки, а немного позже умерла от свинки ее лучшая подруга. Где был Бог в это время? Как он это допустил? Она долго молилась ему после потери подруги, но вместо ответа и поддержки ощутила лишь леденящую пустоту внутри...

Ну а пока Леля собралась за границу — лечить слабые легкие и заодно учиться, но власти отказались выдать ей паспорт, так как она вышла из лона церкви. И тогда она придумала нечто из ряда вон: уговорила влюбленного в нее голландского пастора Гийо, чтобы он выхлопотал ей подложное свидетельство о конфирмации, что тот и сделал, воспользовавшись услугами своего приятеля, другого пастора, служившего в крошечной голландской деревушке. Это дало Леле возможность сделать еще один парадоксальный вывод: для любви не существует моральных преград.

Немного поучившись философии в Цюрихе, юная Лу Саломе по совету друзей матери попала в римский салон весьма известной дамы — Мальвиды фон Мейзенбург, умной, фантастически образованной и столь же фантастически некрасивой писательницы, подруги Герцена и воспитательницы его дочери. Именно в подобных салонах в конце XIX века происходило формирование людей, которым суждено было осуществить переход к новой эпохе. Французские атеисты, итальянские анархисты, русские нигилисты и социалисты чувствовали здесь себя вольготно. Сама Мальвида, как многие образованные женщины ее круга, видела задачу салона в благородной цели женской эмансипации. Она собирала девиц и приглашала образовывать их подходящих “прогрессивных” лекторов. Ну а те были более чем рады перевернуть в головах любопытных барышень все вверх дном. Хорошо, что на этих лекциях не присутствовала мать Лу, она пришла бы в ужас оттого “образования”, которое получает дочка.

В частности, один из лекторов апеллировал к недавно вышедшей книге швейцарского ученого-историка Иоганна Бахофена “Материнское Право”. Бахофен, сопоставив множество археологических, исторических и художественных фактов, пришел к выводу, что до начала патриархальной цивилизации, той, которая была известна на протяжении последних 6 тысяч лет, практически повсюду в Евразии и на других заселенных людьми территориях существовала другая, основанная на главенстве женщин. Их власть была универсальной и предопределяла большинство социальных, религиозных и этических норм. Другой лектор комментировал некий документ знаменитейшего средневекового врача и чернокнижника Корнелия Агриппы Нетесгеймского “О несравненном превосходстве женского пола над мужским”. В нем утверждалось, например, что Адам был сотворен первым и вышел неудачным, а потому все совершенство пришлось на Еву, а также то, что мужчина гораздо ближе к животным, чем женщина, иначе откуда взялись врожденная грубость мужчин и собственнические инстинкты. Леля впитывала все эти идеи как губка...

Один из лекторов в салоне Мальвиды, 32-летний философ Пауль Ре, без оглядки влюбился во внимательную девушку в глухом черном платье с осиной талией и гладко зачесанными назад темно-русыми волосами. Ее трудно было назвать красавицей, но в ней чувствовались какое-то неуловимое своеобразие и самостоятельность. Пауль сделал Лу предложение, и вдруг это юное, неопытное, неоперившееся создание подняло его на смех. У нее оказались свои неожиданные представления — она не признавала брака, ибо современный европейский брак — это чисто христианская затея. А если она, Лу, не христианка и вышла из церкви, то к чему ей связывать себя брачными узами? А еще во время их объяснения она между прочим вспомнила, что во Франции в 1791 году был введен так называемый гражданский брак...

В конце же их памятного разговора Лу выпустила в сердце влюбленного последнюю стрелу, вообще сказав, что лично она решила на весь век остаться девственницей и посвятить себя исключительно духовным интересам, а потом предложила ему жить вместе “духовной коммуной”.

При этом ее совершенно не волновало, что скажет на это, например, ее мать или какая реакция будет в окружающем ее обществе. Несчастный влюбленный стал отныне рабом Лу — он согласился на все ее условия, и они поселились сначала в Берлине, потом переехали в Париж, нигде не задерживаясь надолго. Лу получала от отца-генерала скромную пенсию, и ей этого вполне хватало.

В апреле 1882 года Пауль познакомил Саломе со своим другом Фридрихом Ницше. В то время 38-летний философ был уже очень болен и почти слеп, его жестоко терзали головные боли. Он был абсолютно одинок, а своими постоянными переездами с места на место надеялся найти климат или ландшафт, которые были бы способны утешить его физические и нравственные страдания — итальянские и французские Альпы, Германия, Швейцария... Ницше не был знаменит, книг того, кому в скором времени было суждено стать целой эпохой и переворотом в философии, почти никто не читал.

“Молодая русская”, как Ницше называл Лу в своих письмах, стала первой и единственной женщиной, лирически полонившей его воображение. До этого его с такой же силой способна была пленить только мысль. Он так описывал Лу своему другу Питеру Гасту: “... она резкая, как орел, сильная, как львица, и при этом очень женственный ребенок... Кроме того, у нее невероятно твердый характер, и она точно знает, чего хочет, не спрашиваясь ничьих советов...”

В основном встречи Ницше с Лу состояли из прогулок по горам и бесконечных, запойных разговоров. Удивительно, что этот гениальный человек воспринимал Саломе как равную собеседницу. Ницше поведал ей всю свою жизнь: о детстве в семье пастора в деревенском домике под Наумбургом, о своих первых сомнениях, сменивших годы религиозного рвения, об охватившем его ужасе и отчаянии при виде этого мира без божества...

Ницше подробно изложил ей свои нигилистические мысли. Лу только поражалась их созвучию своим собственным переживаниям. Пусть Бог умер, но зато в самом человеке есть нечто, что может соперничать с Богом. Но для того чтобы добраться до этого сверхчеловеческого в самом себе, человеку согласно воззрениям Ницше надо проделать путь поистине героический — воспарить над своими слабостями, пренебречь людским презрением, призывать на свою голову страдания и любить их: “Упругость души в несчастии, ее ужас при виде великой гибели, ее изобретательность и мужество в том, как она носит горе, смиряется и извлекает из несчастия всю его пользу, и, наконец, все, что ей дано, глубина, таинственность, величие — разве это дано ей не среди скорбей, не в школе великого страдания?” Ницше и Лу призывал “сделать саму себя живым материалом для опыта”. Ее же натуре это было более чем близко, она и сама уже начала свой личный эксперимент. “Если бы кто-нибудь нас подслушал, — писала потом Лу про эти разговоры, — то решил бы, что беседуют два дьявола”.

Фридрих Ницше был велик в вопросах духа, но вот в сфере чувств и повседневной жизни оставался беспомощен, как дитя. А потому сам он не решился признаться Лу в любви, а попросил Пауля Ре передать девушке свои чувства и просьбу стать его женой. И Пауль передал — он даже не ревновал Ницше к Лу, у него сердце сжималось, глядя на то, как этот одинокий человек с абсолютно беззащитной душой впервые в жизни наполнен солнечными надеждами и ожиданием счастья.

Разумеется, Лу не собиралась ради Ницше менять своих убеждений и прерывать свой “эксперимент”. Он же был потрясен и раздавлен ее отказом. Стараясь как-то смягчить боль от нанесенного ему удара, Саломе предложила Ницше присоединиться к их духовной коммуне с Ре, но тут в ситуацию вмешалась сестра философа Элизабет Ницше. Эта старая дева возненавидела “невыносимую русскую” за то, что та украла сердце ее брата. Она сумела каким-то образом очернить Лу в глазах Ницше, и в их отношениях произошел окончательный разрыв. Вскоре после него, а дружба Ницше и Саломе продлилась чуть больше года, философ написал одну из своих самых великих книг — “Так говорил Заратустра”. Многие считают, что написана она под влиянием встречи с Лу. Так или иначе, очевидно одно: в ней Ницше действительно увидел нового человека, с новым независимым сознанием, человека, для которого диктат его собственной воли является высшим и единственным авторитетом.

Расставшись с Ницше, Лу Саломе продолжала двигаться своим и только своим путем. В основном она вращалась в интеллектуальных кругах Европы среди известных философов, ориенталистов, естествоиспытателей.

Она ловила себя на том, что ее раздражал деловой, трезвый дух уходящего столетия, она явно тосковала по кантовскому и гегелевскому идеализму. Уже в 1894 году Лу Саломе написала серьезный труд “Фридрих Ницше в своих произведениях”. Труднее всего было заподозрить, что подобную книгу могла написать женщина — настолько все было объективно, четко, по делу. После выхода этой работы Саломе зауважали всерьез. Вскоре ее начали печатать самые престижные журналы Европы, причем не только философские работы, но и художественную прозу. Так свет увидели ее повести “Руфь”, “Феничка”, сборник рассказов “Дети человеческие”, “Переходный возраст”, роман “Ма”. Модные критики, такие как Георг Брандес, Альбрехт Зёргель или Поль Бурже, расхваливали ее талант.

В июне 1886 года в жизни Лу Саломе произошло событие, которое так и не могут толком объяснить ее биографы, а сама она не сочла нужным комментировать. Лу вышла замуж за профессора кафедры иранистики Берлинского университета, сорокалетнего немца Фридриха Карла Андреаса. Пауль Ре, до глубины души униженный свершившимся, вскоре исчез из ее жизни и позже погиб в горах. Говорили, что это было самоубийство.

Фридриху Андреасу предстояло стать одним из самых выдающихся мужей в истории: почти за 40 лет их совместной жизни с Лу, до самой своей смерти, он ни разу не пережил физической близости с собственной женой! Именно это было железным условием, поставленным перед свадьбой этой невероятной женщиной. Счастливый жених, правда, легкомысленно принял это условие за “девичьи выдумки” и все ждал, когда же они пройдут, но безрезультатно...

Если бы Лу сохранила обет целомудрия до конца своих дней, страдания Андреаса были бы хоть как-то оправданны, но в один прекрасный день женская природа взяла в ней верх над теориями и рассудком. Лу было уже за тридцать. Первым мужчиной, сумевшим стать для нее именно мужчиной, стал Георг Ледебур, один из основателей Независимой социал-демократической партии Германии и марксистской газеты “Форвартс”, в будущем — член рейхстага.

Несчастный Андреас, узнав о происшедшем, на глазах у Лу воткнул себе в грудь перочинный нож и, терпя адскую боль, смотрел ей в глаза. Она выдержала этот взгляд...

Андреас выжил, но проиграл Лу. Отныне ее свобода была ничем не ограничена — она могла ездить, куда и с кем хочет, и делать, что ей вздумается. Видимо, наблюдая за Андреасом, Саломе интуитивно угадала секрет удивительной власти женщины над мужчиной, власти ее глубинной тайны, которая навсегда останется неразгаданной.

В 1910 году по просьбе своего друга, известного философа Мартина Бубера, Лу Андреас-Саломе написала книгу “Эротика”, почти сразу ставшую бестселлером. “Ничего так не искажает любовь, как боязливая приспособляемость и притирка друг к другу... Но чем больше и глубже два человека раскрыты, тем худшие последствия эта притирка имеет: один любимый человек “прививается” к другому, это позволяет одному паразитировать за счет другого, вместо того чтобы каждый глубоко пустил широкие корни в собственный богатый мир, чтобы сделать это миром и для другого”. Эти размышления Лу как нельзя полнее раскрывают суть ее отношений с Андреасом: они друг к другу не притирались, зато, как утверждает Саломе, до смерти были интересны друг другу.

Саломе поздно открыла для себя любовь, но, открыв, поняла, что для нее это — животворящий источник. Эрос — то, что заставляет человека соприкоснуться с мощнейшей силой в себе — инстинктом. И Саломе страстно, как все, что она делала, предалась исследованию и эксплуатации этой силы. В списке ее возлюбленных невозможно поставить точку: писатели и философы Шницлер, Гауптман, Теннис, Эббингхаус, Гофмансталь, Ведекинд, режиссер Макс Рейнхардт и так далее, и так далее.

Особая глава в жизни Лу Саломе — роман с выдающимся поэтом Райнером Марией Рильке. Когда они встретились, ему было 21, ей — 35. Рильке поселился вместе с Лу и Андреасом в их скромном доме недалеко от Берлина в Шмаргендорфе. Роман был бурный, но недолгий, он продлился с перерывами немногим более 3 лет, но за этим последовали еще 30 лет переписки и близкой дружбы. Лу оказалась не просто экстравагантной женщиной, а спасительным якорем в его судьбе: поэт страдал от приступов страха и неконтролируемых депрессивных состояний... В Саломе уже тогда проявился специфический талант, который вскоре сделает ее великолепным доктором: она жалела времени на то, чтобы вникнуть в суть душевных переживаний Рильке, бесконечно терпеливо выслушивала его и пыталась вместе с ним понять их причину и смысл и тем самым облегчить его страдания.

В сентябре 1911 года очередной возлюбленный Лу Андреас-Саломе, шведский психоаналитик Пол Бьер, ехал вместе с ней на III конгресс психоаналитиков в Веймаре. Рассказывая своей подруге о том, что такое психоанализ, Бьер никак не ожидал, что встретит с ее стороны такое жадное любопытство. Впрочем, удивляться этому не приходилось. Само появление этого нового направления психологии знаменовало начало эпохи нового времени, а Лу Саломе от макушки до кончиков ногтей являла собой готовый, сформировавшийся продукт оного.

Наука цвела, как никогда, пышно, на рубеже веков возникла квантовая физика, в 1905 году была сформулирована теория относительности... Естественные науки, подкрепленные теорией Дарвина, тоже не отставали. Объективный мир сочли более или менее изученным, неизученным оставался только человек, субъект познания. Если раньше его полагали образом и подобием Бога, то теперь в этом усомнились, и надо было браться за его изучение заново. И новая эпоха делала особый акцент на развитии гуманитарных наук — социологии, экономики, социальной психологии, а также на психоанализе.

Да и сам человек менялся: трещал патриархальный уклад, женщина больше не желала подчиняться, викторианская мораль становилась предметом насмешек. Босоногая танцовщица Айседора Дункан, которой так восхищалась Саломе, уже будоражила европейское высшее общество своими прозрачными туниками, а ее знаменитые берлинские лекции “О праве женщины на свободную любовь” шепотом пересказывались в гостиных.

Основатель психоанализа Зигмунд Фрейд, долгое время разрабатывавший свои идеи в полном одиночестве, к 1902—1903 годам постепенно становится известным, а психоанализ — крайне популярным. А в 1 908 году в Зальцбурге состоялся I Международный психоаналитический конгресс.

Лу Андреас-Саломе почувствовала в идеях Фрейда дыхание свежего ветра, который показался ей не менее радикальным, чем веющий от философии Ницше. Фрейд посмел бросить вызов общественному мнению, возведя сексуальность в доминанту человеческого поведения. Лу Саломе не раз была свидетельницей того, как некоторые видные ученые конфузились, просто произнося саму фамилию Фрейда, словно она было каким-то неприличным словом.

Когда Саломе вошла в круг ближайших учеников австрийского врача, ей был 51 год, сам Фрейд, будучи на 5 лет старше, воспринял ее как 20-летнюю — столько в ней было свежести и энтузиазма. Серебристые волосы, голубые глаза, чудесная кожа, царственная осанка. Злые языки утверждали, что он влюбился в ученицу, во всяком случае, известно, что он посылал ей цветы, провожал до отеля, а если она пропускала очередную традиционную “среду”, нежно ей выговаривал в записочках.

Каждый, кто хотел практиковать психоанализ, должен был непременно поначалу пройти этот процесс сам в качестве анализируемого, чтобы разобраться со своей собственной личностью и ее темными сторонами, иначе говоря — с бессознательным. Лу Саломе и тут сумела отличиться — она оказалась, похоже, единственной из непосредственных учеников Фрейда, кому позволили самой анализа не проходить, но практиковать его с другими в качестве врача-психотерапевта после пары лет интенсивной подготовки и обучения. Многие из фрейдовской “свиты” роптали по этому поводу, но снисходительность Фрейда к Лу не знала границ, ей он прощал любую “ересь”, в то время как других своих учеников и оппонентов, позднее отколовшихся от его школы, он осыпал язвительными колкостями за любое отступление от догмы, то есть от его, Фрейда, понимания. Таким образом, Андреас-Саломе стала одной из первых, если вообще не первой женщиной в этом новом направлении психологии.

Умная Лу, разумеется, ни в коем случае не желала сама выворачиваться наизнанку перед кем бы то ни было, то есть позволять себя анализировать. И вовсе не потому, что она боялась раскрыть какие-то свои тайны. Этого она не боялась. Причина в другом: она была достаточно самоуверенна, чтобы полагать, что и без того всю жизнь занималась самопознанием и самоисследованием и накопила весьма существенный опыт по этой части. Фрейд, между прочим, был знаком с ее книгой “Эротика”, выдержавшей пять переизданий, и считал, что Лу, пусть и несколько с другой стороны, но тем не менее вплотную подошла к его собственным идеям и отчасти подтвердила их.

Согласно Лу Саломе мужчина и женщина — существа различные принципиально, сущностно. Мужчина целиком направлен на внешний мир, он ищет в любви лишь удовлетворения, мгновенной разрядки напряжения, для женщины же любовь — все, “пол разлит по всей плоти ее организма, по всему полю души”, более того, она вообще не существует вне этого. А еще Саломе считала абсурдным стремление женщины уподобиться мужчине, которое она повсеместно наблюдала вокруг.

— А как же вы сами? — язвительно спрашивали ее. — Разве вы не избрали мужские профессии — писать, заниматься философией, практиковать психоанализ?

— Отнюдь! Нет ничего более смертельного для женщины, чем тягаться с мужчиной в профессиональном успехе. Женщина не нуждается в социальном успехе, она занимается чем-то просто для самораскрытия. Я не избирала никаких мужских профессий и ни с кем не соревнуюсь, эти занятия нашли меня, как солнце находит нуждающийся в его лучах цветок, — с достоинством отвечала Лу.

Трудно себе представить, какую бурю возмущения в феминистских кругах вызывали ее рассуждения. “Госпожа Лу Саломе — антифеминистка! — писала, к примеру, родоначальница теоретического феминизма Хелен Дом. — Мы находим в ее текстах утверждения, которые заставляют встать волосы дыбом у нас, эмансипированных женщин!”

Чем теснее Лу Саломе общалась с Фрейдом, регулярно приезжая к нему в Вену из Геттингена, тем больше он удивлял ее своей, как бы сейчас выразились, невротической расщепленностью. Столь много знавший о человеческих страстях, этот человек в личной жизни был “застегнут на все пуговицы”, корректен, пунктуален и крайне формализован. Он вставал и ложился в одно и то же время, и если больной опаздывал к нему на прием на 10 минут, то это на весь день выбивало его из рабочего графика.

Его личные взгляды на мораль оставались целиком в русле пуританской традиции XIX века. Своим друзьям и коллегам — мужчинам Фрейд мог сколько угодно выдавать желаемое за действительное, но Лу с ее наметанным глазом мгновенно поняла, что он, учивший пациентов справляться с аффектами и не подавлять их, сам был не в состоянии проделать этого с собой. Однажды, как всегда, доктор Фрейд принес ей нарциссы, она приняла их с обворожительной улыбкой, а потом, заставив свои глаза опасно вспыхнуть, провокационно тронула Фрейда за плечо и на мгновение прильнула к нему — он отскочил как ужаленный, его панический взгляд молча молил о пощаде. И тогда Лу окончательно поняла, какой океан подавленных чувств таится в этом сдержаннейшем с виду человеке. Дочь Фрейда Анна, с которой Саломе была дружна, призналась ей, что у отца мучительный страх смерти, граничащий с неврозом, и что на этой почве у него нередко случаются головокружения и даже обмороки.

Лу слушала это с грустью, думая про себя, что вот пример того, когда творение выше творца, когда творец боится собственного создания. Страх любви, как давным-давно уже знала Саломе на собственном опыте и на опыте близких ей людей, всегда имеет изнанкой страх смерти. Это незыблемый психологический закон. Ницше боялся любви и панически боялся смерти, то же — Рильке, то же — и множество других из встреченных ею мужчин. И она думала: а не в этом ли была ее высшая функция в их жизни — сделать им прививку любви против страха смерти?

Особенно много Лу думала тогда о Ницше... Могла ли она ему помочь, если бы осталась с ним тогда, хотя бы на какое-то время? Ведь его смерть была просто чудовищна: несколько лет полного безумия и кончина в 1900 году в психиатрической клинике...

В конце концов, Лу открыла в Геттингене, где она давно уже поселилась с Андреасом, психоаналитическую практику и работала по 10—11 часов в день. Отбоя от пациентов не было, потому что Саломе обладала природным даром слушать и понимать другого человека. Как всегда, она не боялась нарушать самые священные заповеди — в данном случае заповеди своего учителя Фрейда, полагавшего, что психоаналитик ни в коем случае не имеет права вступать в близкие отношения с пациентами даже ради благородной цели научного эксперимента. Саломе же, руководствуясь, как обычно, только собственной интуицией, полагала, что если она этого хочет и пациент этого хочет, то вред просто исключается.

Наступало жаркое, сумбурное и грозное лето 1914 года. 1 августа Германия, в которой жили Лу и Андреас, объявила войну России, где остались ее родные братья с семьями. До них доходят слухи, что сибирский мужик Григорий Распутин, “соправитель русского царя”, был едва ли не единственным из советников, кто предостерегал Николая II от войны, предсказывая, что это будет конец России и конец империи. В связи с этим Саломе замечает Фрейду, что “стоило бы прислушаться к Распутину, ибо он единственный не невротик из приближенных к русской власти”.

Трое сыновей и зять Фрейда сражались на фронте. Неизменное ровное спокойствие Лу стало для него почти единственным эмоциональным прибежищем в эти страшные годы. В той войне Саломе не стояла ни на чьей стороне — ни своей родины, ни той страны, где она теперь жила. Она полагала, что войны — это неизбежное зло всей человеческой цивилизации. Люди воюют и убивают друг друга только потому, что война идет внутри каждого из них: разум борется с инстинктом, и эта борьба никогда не может прекратиться. У Саломе появилось множество пациентов, приезжавших с фронта. Они рассказывали ей страшные истории, не зная, что по рождению она русская. Императорская армия к середине войны уже потеряла более 3 миллионов человек убитыми и пленными, русские солдаты вызывали жалость, ибо они были не только плохо экипированы, но и голодали, нередко они выступают со штыками против немецких винтовок...

— Может быть, вы вчера убили моего брата, он воюет на стороне русских, — с удивительным спокойствием говорила Лу остолбеневшему пациенту. — Но ведь это не делает нас врагами... У нас только один враг — темная, агрессивная и воинственная часть нашей души. Попробуем же приручить ее.

Наблюдая психологию людей, побывавших в аду военной мясорубки, Лу неожиданно обнаружила, как сама история на ее глазах подтверждает идеи Ницше о том, что страдание обновляет и закаляет. Некоторые ее знакомые и вчерашние пациенты, ставшие солдатами, на полях сражений совершенно излечивались от психических заболеваний, которыми они страдали до войны: истерии, невроза, навязчивых состояний и даже шизофренических приступов.

Боязливый, мягкий Фрейд был в ужасе от “нечеловеческих” прозрений Лу, зато его ученик Карл Густав Юнг, один из величайших психологов XX века, впоследствии подтвердит “психически исцеляющее значение глобальных кризисов”.

Русская революция лишила Лу остатков ее состояния и возможности когда-либо увидеться с родными. Отныне она так и будет жить в их с Андреасом чудесном доме под Геттингеном, где у нее был дикий сад и кабинет в мансарде и где ветви цветущей груши каждую весну врывались прямо в ее окна. Семейная жизнь Андреасов, как всегда, была своеобразной: Фридрих Карл был занят своей наукой, с супругами по-прежнему жила внебрачная дочь Андреаса, Мария, — плод его короткой связи с горничной. В свое время Лу великодушно оставила девочку в их доме и заботилась о ней как о родной дочери. До самой смерти Лу Мария не оставляла свою обожаемую приемную мать. Кроме того, для Фридриха Карла давным-давно стало привычным, что с ними время от времени живет очередной “друг” жены — с каждым из них он оставался ровен и приветлив, и за утренним кофе учтиво обсуждал политические новости. И так до самой своей тихой смерти в октябре 1930 года.

Тем временем жизнь в Европе менялась на глазах. Инфляция 1923 года достигла апогея: если еще недавно один аналитический прием стоил 50 марок, то сейчас это уже 3 000 марок и мало кому это по карману. Лу Саломе все чаще работала бесплатно; изредка через общих знакомых до нее доходили слухи, что семьи ее братьев в Советской России живут в нищете, и она мучилась от невозможности им помочь.

Всю жизнь Лу высокомерничала с политикой, но с приходом Гитлера к власти в 1933 году не замечать творившегося вокруг стало уже невозможно. Манифестации, шествия и митинги молодых фашистов по всем немецким городам, бесконечно звучавшее в ушах “Хайль Гитлер!”, невыносимые выспренные речи о превосходстве арийской расы, набирающий силу антисемитизм...

Однажды к Лу в ужасе прибежала ее приятельница Гертруда Боймер с криками: “Эти черные (имелись в виду нацисты) рыщут по психиатрическим больницам и хотят переписать всех больных шизофренией; говорят, потом их всех уничтожат!” Саломе не поверила, и они кинулись к знакомому главврачу геттингенской клиники. Тот подтвердил информацию — врачи на свой страх и риск прятали от нацистов истории болезни. Излагая свои взгляды на воспитание будущих воинов Третьего рейха, Гитлер уже тогда был предельно откровенен. “Моя педагогика сурова — слабый должен погибнуть!” Вскоре это стало официальной политикой режима: все шизофреники должны быть физически уничтожены.

Началось наступление и на психоанализ. Книги Фрейда в Германии сжигались, к его друзьям и соратникам, как и к психоаналитикам вообще, приходить стало опасно. Лу Саломе, которой было уже за 60, друзья уговаривали уехать из страны, пока не поздно. Вскоре пришла еще одна тревожная новость: сестра Ницше, Элизабет Ферстер-Ницше, вышедшая замуж за нациста Ферстера, состряпала на Лу Саломе донос о том, что она, во-первых, “финская еврейка” и, во вторых, якобы извратила наследие ее брата, которого Элизабет всячески стремилась сервировать властям как духовного отца фашизма. Видно, за столько лет ненависть Элизабет Ферстер к Лу Саломе нисколько не уменьшилась.

Фрау Ферстер собственноручно составила сборник “Воля к власти”, выдержанный в нужном нацистском стиле, в котором она позволила себе сильно отредактировать высказывания философа и выдать за его оригинальное произведение. В 1934 году Гитлер с большой помпой совершил визит в Веймар, где встречался с Ферстер-Ницше и осмотрел архив философа. Годом позже фюрер устроил для скончавшейся хранительницы наследия Фридриха Ницше государственные похороны.

Лу Саломе, будучи в гостях, позволила себе во всеуслышание обозвать Элизабет Ферстер “полоумной недоучкой” и язвительно добавить, что Ницше был таким же фашистом, как его сестра — красавицей. После этих слов гости испуганно переглянулись, а многие поспешили убраться восвояси. А Соломе насмешливо продолжала: “Эта лишившаяся рассудка страна будет с каждым днем все больше нуждаться в таких, как я”, — ни годы, ни ситуация не лишили ее куража. Уезжать из Германии она наотрез отказалась.

Лу Андреас-Саломе умерла 5 февраля 1937 года в своем доме под Геттингеном. К счастью, ей не довелось увидеть, что сделало время с ее любимым учителем Фрейдом. В 1938 году фашисты оккупировали Австрию, конфисковав издательство Фрейда, его библиотеку, имущество и паспорт. Фрейд стал фактически узником гетто. Только благодаря выкупу в 100 тысяч шиллингов, который заплатила за него его пациентка и последовательница принцесса Мария Бонапарт, его семья смогла эмигрировать в Англию. Фрейд был уже давно смертельно болен раком челюсти, и в сентябре 1939 года по его просьбе лечащий врач сделал ему два укола, которые и прервали его жизнь. Не узнала Лу Саломе, что четыре сестры Фрейда, которых она нежно любила, погибли в немецком концлагере. Не узнала она и того, что в советском концлагере закончили свои дни ее родные племянники и двое ее братьев.

...“Какие бы боль и страдания ни приносила жизнь, мы все равно должны ее приветствовать, — писала Лу Андреас-Саломе в свои последние годы. — Солнце и Луна, день и ночь, мрак и свет, любовь и смерть — и человек всегда между. Боящийся страданий — боится радости”. Ницше не ошибся в своей Заратустре...

(Андрей Всеволжский)

03:29 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Всё надоело и противно. Учиться нудно. Общение - сплошной суррогат и видимость. Кто был из близких друзей - отдаляются, а новые и не планируют приближаться.

00:43 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Я?.. ходячий деканат, дополнительное учебное пособие на ножках, методичка по всем предметам. И это сейчас.
а через 15 лет я буду ненавидящей всех и вся, всю жизнь училкой, мимо которой будут смотреть мужчины, вспоминающие обо мне только когда нужно будет что-то сделать/очем-то проинформировать, на которую будут радостно смотреть женщины и на которую будут удивляться родители - "мы в тебя столько сил вложили, а ты вот такое чмо..."

19:32 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Из группы про поцелуи вконтакте:
"поцелуй - слияние нежное двух губ людей сердца которых в унисон стучат"

Я даже не спрашиваю, где запятая. Но где еще две губы?!.. О.о

18:02 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
- Я люблю тебя! Я хочу всегда быть только с тобой! Ты нужна мне как воздух!.. Я достану тебе звезду с неба!..
- Отлично. Где живешь, сколько зарабатываешь?
- ... Меркантильная дрянь! Я был о тебе лучшего мнения, я думал, ты настоящая женщина, не такая как все эти размелеванные шлюхи! Я о любви, о духовном, а ты!...

... А я о Настоящей Вечной любви с браком на небесах, совместной жизнью и рождением детей, - пунктами, не учтенными, почему-то, в ЕГО варинате "любви". А ОН о чем тогда думал? Наверное, о понятных и естественных вещах, для объяснения сути которых было не обязательно применять слова "любовь" ну и прочее там неадекватное. Было бы резоннее сказать: "Знаешь, тут такое дело... У меня сформировалась по поводу тебя некоторая потребность, не поможешь с удовлетворением?" А я ему: "Не, извини, я не по этому делу, для этого есть специально обученные тетеньки, занимающиеся разрешением вопросов потребностей дяденек самой различной платежеспособности". Да и все. А то что это за пошлость - обзывать тестостероновую интоксикацию любовью?
А вообще страшное дело - все эти псевдоромантические неудачники, у которых просто не хватает денег на проститутку и смелости на то, чтобы признать в себе не только дух бесплотный, но и телесные потребности. Обманывают себя, обманывают других.
Нет, с женщинами на самом деле та же история.=)

З.Ы.: все персонажи и события вымышлены, любые совпадения случайны=)

16:49 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Когда закончатся эти грёбаные выходные, начнется эта грёбаная учеба. Когда закончится грёбаная учеба - начнется грёбаная работа. А потом опять грёбаные выходные. И всё?

14:43 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Вот он - еще один стремный тип: люди - "почти герои". Это те, у кого все хорошо, просто все замечательно, вот спросишь у них, все ли нормально, а у них прекрасно просто все! И лишь потом, когда то, в связи с чем было прекрасно, закончится, и ничего не исправить, оказывается, что все было очень плохо, просто они героически терпели. Тьфу. Чмошно. Я считаю, врешь - ври до конца. Говоришь правду - говори своевременно, чтобы своей правдой изменить ситуацию, а не выебать мозги ближнему. А то как Моська - отбегают и тявкают.

20:46 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Почему мне не ставили статусы сердечком? Почему не слушали песни и не читали книги, которые я рекомендовала? А? А потому что я дура. Потому что это я хотела этих отношений, добивалась их - так чего ж теперь требовать? Я добилась отношений с тем, кому я не была нужна. Удивляться тому, что с его стороны нет того отношения, которого мне бы хотелось - глупость.
Нельзя так себя вести. Не надо настаивать и бегать за тем, кому ты безразлична. Чтобы потом не предъявлять претензий.

01:22 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Мне нравится моя аватарка вконтакте. Сначала не оч нравилась эта картинка, а сейчас прям на душу легла.

Я хотела бы станцевать какой-нибудь красивый танец с мужчиной, который мне нравится. Ну, это такой, чисто мечтательный проект. Такой, где и мужчина хорош (Андрей Лавров представляется почему-то:)), и я красиво танцую, и платье красивое... И музыка потрясающая. Joe Hisaishi - ("Ходячий замок Хаула") -"Пылью на твоих руках...", "Backstreet Boys - Shattered", "Ocean Waltz", что-то такое...

Вообще хотела бы уметь красиво танцевать. Хотела бы быть гибкой.

01:12 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
И еще. О маскировке, страхах и стыде.
Как думаете, если кто-то начнет кокетничать и заигрывать с человеком противоположного пола, нчего не знающим о межполовых отношениях, этот незнающий чел смутится, покраснеет? Я не знаю. Но мне почему-то кажется, что нет. Чего ему краснеть? Он не знает, на что ему намекют и все воспринимает...эм.. ну, вот так, что оно етсь как есть. непонятно зачем. А кто покраснеет? Тот, кто знает. Я почему об этом подумала: я поймала себя на мысли, что в ситуации, кгда кокетничать нельзя, но очень хочется, я бы смущалась сильнее всего. Именно потому бы смущалась, что знала бы, что у меня на уме. Может быть, нечто более перчёное, чем у тех, кто не смущается. А еще говорят, что чист душою тот, кто способен краснеть ;)) Но чистота - это вообще отдельный разговор.

Говорят, самые верные жены получаются из бывших проституток.

Среди меня бытует мнение, что чем больше у человека желания и, что важно, возможностей свернуть с пути праведного и проявить не лучшие качества, тем больше трепа о свете и духовности в его исполнении мы слышим. Волочкова, напрример, кроме духовности, по-моему, вообще ни о чем говорить не может, да простит меня Анастасия за то, что упоминаю ее здесь.
Я и за собой замечала: как только чувствую, что меня заносит как-то уж СЛИШКОМ не туда, я становлюсь истовым борцом за свет в моей душе. Воин света, не иначе. Вроде защитного механизма, чтоб не сорваться. Эх, Карл Густав, Карл Густав.. Вот она, Тень.
Посмотрите на добродетели человека и оцените масшабы его потенциальных злодеяний.
Впрочем, все в жизни волнобразно. Только амплитуда волн может меняться, наверное.
Но это нормально, наверное. Может быть, человеку от рождения дан лишь модуль, а вектор он определяет сам. Интересно, а бывают скалярные люди?

Скалярная любовь или страсть - бывает, я так думаю. Бывает, что ты сидишь и уже влюбилась, только объект еще не нашла. И вдруг, находишь жертву, направляешь вектор. И понеслась=)

00:51 

Угрызения совести не уберегают от пороков, зато мешают получить удовольствие.
Некоторые мысли совершенно не хочется записывать из-за той агрессии, которую они могут вызвать у отдельных индивидов.
Но мне все же обидно забывать их. Мысли, то бишь. Так, бывает, придумаешь что-нибудь, а пока соберешься записать - уже и забыла.
А придумала я в этот раз вот что.
Есть люди, страстно ненавидящие аристократов, буржуев, - в общем, тех, кто оккупировал маковку социальной иерархии. При этом весьма забавно то, что они как-то не очень рвутся помогать тем, кто в этой иерархии занимает нижние позиции: их хватает только на то, чтобы брызгать желчью в сторону тех, чье место (по моему глубокому убеждению) они, может, даже и бессознательно, больше всех хотят занять.
Смотришь на них и понимаешь: для человека важно не помочь несчастным, а навредить счастливым. Вот оно счастье! Как Локер в "Лай ту ми", сдавший тетеньку-вора ФБРовцам и этим оставивший ограбленных людей без денег. Если ему плохо- пусть всем будет плохо! Вспоминается советский анекдот: "Капитализм - это неравное распределение богатства, а коммунизм - неравное распределение бедности".
Я что-то не уверена, что Мать Тереза пылала ненавистью к боагтым, помогая бедным. Или, вот еще персонаж - Доктор Лиза, так называют эту женщину. Она помогает смертельно больным людям. Бесплатно. Обезболивающие и проч. Бомжам помогает: медпомощь, предметы первой необходимости. Центр специальный создала. Она занята делом. причем не разрушением и не отбирательством занята, а созиданием. Реальной помощью.
А те, кому посвящен пост, способны только плеваться в сторону ненавидимых соц. групп и почесывать попочку. А так, чтоб самим заработать много денег, а потом, в честь горячо любимой соц. справедливости, взять - и все раздать бедным! Слабо? Слабо, точно. Максимум, на что способны подобные люди - революция и террор. Ну да, ломать не строить, тем более, что ломать-то в этом случае приходится чужое.

@музыка: Музыка бальных танцев=)

Презумпция самолюбования.

главная